Евгений Водолазкин: Об «Авиаторе», подарках и синдроме Моськи
Имя Евгения Водолазкина прекрасно известно всем любителям литературы. Ученик академика Лихачева, доктор филологических наук, специалист по древнерусской литературе, обладатель ряда престижных российских и международных премий. Писать начал довольно поздно, в сорок лет. Признание пришло после выхода «Лавра» и «Авиатора». Газета Guardian включила «Лавр» в десятку лучших книг мира о Боге, а архиепископ Кентерберийский посвятил роману одну из своих проповедей. Недавно на книжных полках появился новый, седьмой по счету, роман Водолазкина «Последнее дело майора Чистова».
Книга написана в жанре, который читатели уже окрестили философским детективом. Действие романа разворачивается в Санкт-Петербурге, где происходит убийство ученого-нейрофизиолога, исследующего искусственный интеллект. Раскрыть преступление предстоит майору Чистову и лейтенанту Ведерникову.
Корреспонденту «ЯВ» удалось побывать на петербургской презентации романа. Как могут донимать известных писателей некоторые начинающие авторы и нужно ли включать романы Водолазкина в перечень обязательной для прочтения школьной литературы? Что писатель думает о так непохожей на его книгу и провалившейся в прокате экранизации «Авиатора»? Между прочим, бюджет картины Егора Кончаловского с Хабенским, Горбатовым и Стычкиным в главных ролях составил 500 миллионов. Однако фильм собрал в кинотеатрах всего лишь 166 миллионов, даже не окупив производственных затрат. Какой лучший подарок он однажды получил? На эти и другие вопросы Евгений Германович подробно ответил. А мы в свою очередь, как обычно, записали все самые любопытные моменты.
***
— Я не собирался писать «Лавра». Мне казалось, что Древняя Русь — это моя работа, а литература — что-то вроде отдыха и развлечения. Но в какой-то момент я написал этот роман, и получилось, что отдых, развлечение и работа стали очень похожи.
***
— Я большой любитель детективов и крупный специалист по сериалам про Пуаро и Коломбо. Детектив — это жанр, в котором преступление и наказание осуществляется самым непосредственным образом. Почти нет детективов, где преступник не был бы найден. Я, видя такое положение вещей, решил попробовать себя в этом жанре.
***
— В моей юности у студентов был такой прикол, они покупали горбатый «Запорожец». Помните, он еще напоминал маленький итальянский «Фиат». Студенты убирали два лишних кресла, раскрашивали машину в яркие цвета, ставили хорошую акустическую систему и ездили. Вот что-то подобное делаю и я. Беру жанр и переделываю его под свои цели. К примеру, прививаю к детективу богословскую ветвь, и у меня такие тексты-«кентавры» ходят по земле. Но ничего, земля их держит.
***
— У меня есть слабость к узким темам. Например, к смыслу жизни. Не могу сказать, что я эксперт по этой теме. Может быть, я не имею права учить и не делаю этого, но вопросы я все-таки задаю.
***
— Однажды зашел в полицию по какому-то делу. Там сидит человек и говорит: «Что, на Щорса ножевое? Ну, пусть подождут. Огнестрел? Давайте, поехали на огнестрел». А я смотрю на него и думаю: боже, это ведь его будни, он вот так и живет между огнестрелом и ножевым.
***
— В сериале про лейтенанта Коломбо мне нравится его манера дойти до двери, а потом пригнуться и сказать: «У меня еще один вопрос». Бывает так, что люди, которые берут у меня интервью, в конце сообщают мне, что написали роман, и просят его прочитать. Вот это я и называю «последним вопросом лейтенанта Коломбо».
***
— Был случай, когда человек ездил за мной по всем городам, где я выступал, и покупал по десять моих книг. Первоначально, еще в Питере, он попросил прочитать его роман. Я сказал, что у меня нет такой возможности, нужно только по «Ясной Поляне» прочесть 150 романов. Но когда увидел, что он так за мной ездит, попросил прислать пять «ударных» страниц из написанной им книги. Он прислал, а там были огромные, как молекулы ДНК, предложения на две страницы. Я посоветовал ему для начала попробовать писать проще, более короткими предложениями. Ну, а если дело пойдет, то завернуть уже на верхнее «фа». До этого он был таким кротким, а после прислал мне разъяренное письмо, что я ничего не понимаю в сложных текстах и длинных предложениях. И я зарекся кому-то что-то советовать. Нет, на самом деле он в чем-то прав, наверное. Когда-то мне Сергей Сергеевич Аверинцев покойный (филолог, культуролог, историк культуры. — Т. К.) говорил: «Сейчас люди пишут без придаточных предложений, как будто в жизни нет оговорок». Он был совершенно прав, это был великий человек, и я имел счастье его знать.
***
— Когда я в первый раз участвовал в «Большой книге» с романом «Соловьев и Ларионов», ко мне подошел замечательный Владимир Маканин. В то время он был писателем № 1 в России. Я тогда за свой роман никакой награды не получил, просто был в шорт-листе. Владимир Семенович сказал: «Мне ваш роман понравился больше других, но вам не хватило имени».
***
— В какой-то момент автору имя начинает мешать, и я это очень хорошо понимаю. Так было с Ромэном Гари (французский писатель, единственный человек, дважды получивший престижную Гонкуровскую премию. — Т. К.). Став однажды обладателем премии братьев Гонкур, через какое-то время он под псевдонимом молодого, начинающего автора Эмиля Ажара написал еще одну книгу, за которую также получил Гонкуровскую премию. Вот это стремление избавиться от имени иногда помогает, а иногда очень мешает.
***
— Существует целая очередь людей, которым надо состояться. Они ищут социальный лифт, и им кажется, что если они толкнут или лягнут человека с именем, то будут умнее его. Я называю это синдромом Моськи.
Спадает зной. Вдали грустит баян.
Захлопыванье ставен. Скрип ступенек.
Деревня Комарово: из крестьян
Здесь ныне каждый третий академик.
Мужского рода кофе на столе,
Изыскан слог, и чувствуешь волненье,
Как рост образованья на селе
Готовит всей России возрожденье.
***
— Есть известные люди, которые пишут рецензии для того, чтобы просто не выпадать из общественного внимания. Вот, допустим, Олег Меньшиков выступил с подробным разбором, назовем это разбором, а не разборкой того, что сделали в МХТ. Вроде бы не его это парафия, не его это приход. И в целом можно было бы сосредоточиться на театре Ермоловой. Но, вероятно, что-то стучало в его сердце, какая-то забота о театре...
***
— Я скажу вам еретическую вещь: критика — это процесс не рациональный, а эмоциональный. В основе рецензии всегда лежит отношение к автору, к ситуации. Мне очень нравится замечание о критиках Джулиана Барнса (английский писатель, эссеист, один из видных представителей литературы постмодернизма. — Т. К.). Он говорил о том, что такой критик, подходя к картине, на которой изображен слон, говорит: «Ну, в качестве слона это еще куда ни шло, но как землеройка не выдерживает никакого сравнения». Вот эта попытка навязывать автору свои законы и представления — это прокрустово ложе, я считаю, что это неправильно. На мой взгляд, критик должен любить автора и сначала изучить законы, по которым создан текст, а только потом судить автора по его законам. В этом и содержится мудрость и милосердие критика. А подходить к картине со слоном и искать там землеройку — это, мне кажется, неправильно.
***
— Есть очень дорогой для меня подарок. Как-то после одной из таких встреч с читателями ко мне подошла пожилая красивая дама в шляпке и достала старую-старую книгу. Это был «Робинзон Крузо», издание 1879 года. («Робинзон Крузо» — любимый роман Водолазкина, которым он зачитывался в детстве и о котором он не раз упоминал на творческих встречах и в своих автобиографических рассказах. — Т. К.).
Дама сказала: «Эту книгу моя бабушка читала мне перед сном, а моей бабушке читала ее бабушка. Я осталась одна, и мне хотелось бы, чтобы эта книга перешла к Вам». Я ее очень поблагодарил. Для меня это стало каким-то посвящением в литературу.
***
— Об экранизации романа «Авиатор». Знаете, я исхожу из того, что если человек просит, то ему нужно. И когда ко мне обратились по вопросу экранизации, я дал свое согласие. Исхожу из того, что мой текст и фильм — это вещи вполне суверенные, они существуют отдельно. Хотя связь, конечно, имеется. Но это сыграло злую шутку со всеми нами, теми, кто причастен к фильму «Авиатор», потому что картину сразу начали сопоставлять с романом. Были те, кто оценивал фильм отрицательно, хотя имелись и положительные оценки. Были те, кто говорил, что из философского романа сделали мелодраму. Фильм же всегда более мелодраматичен, чем проза, там требуется, чтобы и любовь была видна, и все остальное. Сейчас существует много постановок моих пьес, а еще больше моей прозы. Я благодарный зритель. Для меня ценно и дорого уже то, что человек обратил внимание на мое творчество. У меня никогда не было ни одного конфликта ни с театрами, ни с кино. Если, допустим, человек решает поставить ту или иную вещь, он это умеет делать, а я не умею. Пусть каждый занимается своим делом. Поэтому я руководствуюсь здесь принципом «просящему дай».
***
— Как говорил Блок: «Молчите, проклятые книги, я вас не писал никогда». Мне кажется, что в школьную программу не нужно включать живущих авторов. Дайте им умереть, а потом включайте, потому что тут ничего не устоялось. Допустим, один учитель коммунистических взглядов, второй — демократических, и они будут тащить школьникам тех авторов, которые соответствуют их интересам. Когда-то известным людям не ставили памятники раньше пятидесяти лет после их смерти. Так примерно надо поступать и с литературой. Ну, пусть не пятьдесят, пусть десять лет пройдет, потому что никто не знает, как будет все дальше складываться. Ведь тут все зависит не только от писателя и его текстов, а еще от положения в стране и каким путем пойдет история.
***
— В литературу я пришел в возрасте около сорока лет. До этого у меня были какие-то стишки, я писал так называемую «датскую» поэзию, то есть приуроченную к каким-то датам и юбилеям наших друзей. Незабвенный и всеми нами любимый Дмитрий Сергеевич Лихачев говорил, что возрождение России начнется не из Москвы и Петербурга, а из малых городов и деревень. Будучи молодым нахалом, я позволил себе легкую шутку в этом направлении и написал такие строки:
***
— Я был типичным начинающим писателем, который боится показаться недостаточно умным и изысканным. И он начинает писать длинными предложениями, с упоминанием каких-то лиц и явлений. В общем, стремится включить в одну фразу как можно больше информации, не понимая, что в тексте должен быть воздух. И потом у меня как-то с этим пошло.
***
— Думаю, что людям без опыта сложнее писать какие-то жанровые вещи. Должен быть какой-то опыт, и не обязательно, чтобы вас били молотком по голове или еще что-то. Речь идет о том, что опыт — это не просто та память о пережитом, это переработанное пережитое, это сок, квинтэссенция, это тот напиток, который делает человека писателем.
***
— Если душа наполняется какой-то энергией, эта энергия и есть писательство. Толстой говорил, что писать надо только тогда, когда не можешь не писать.
Подготовила Татьяна КРОТОВА
Фото знакового книжного салона «Буквоед»