Тот самый Денис Кораблёв

Имя Дениса Драгунского мало известно широкому кругу читателей. Между тем, он является прототипом того самого школьника Дениса Кораблева, на веселых историях о котором выросло не одно поколение россиян. «Денискины рассказы» его отца, детского писателя Виктора Драгунского, давно стали классикой советской литературы. После окончания филфака МГУ Драгунский-младший в течение нескольких лет преподавал греческий слушателям Дипломатической академии МИД. Но гены все же взяли свое, и он сел за написание сценариев по отцовским рассказам. Так увидели свет фильмы «По секрету всему свету», «Удивительные приключения Дениса Кораблева», «Клоун», а также короткометражка «За старым забором» и пара сюжетов «Ералаша».

Его перу принадлежат несколько романов, повестей и десятки рассказов, за которые он был удостоен таких престижных литературных наград, как «Книга года» и премия Ивана Петровича Белкина. Спектакль, поставленный по его пьесе «Пчелка», шел на сцене легендарного театра имени Моссовета, а рассказ «Дочь военного пенсионера» лег в основу сериала «Аутсорс», главную роль в котором сыграл Иван Янковский.

На него показывали пальцем в школе и университете. Он к этому привык. Привык и к бесконечному шепоту за спиной: «Вон, смотри, идет тот самый Кораблев». В одном из своих интервью Денис Викторович даже признался, что в какой-то момент стал ощущать свою вторичность, а «странное житье в обнимку с Кораблевым» начало пугать. Драгунский так устал от вечных вопросов о том, какие рассказы основаны на реальных событиях, а какие — нет, что решил сам написать книгу историй, где подробно рассказал, чем он похож на литературного героя и чем от него отличается. Три года назад автобио­графический сборник зарисовок «Подлинная жизнь Дениса Кораблева» выпустило одно из издательств. В нем писатель рассказал о периоде с рождения до 21 года, когда в 1972 году умер его отец. «Денис Кораблев — это всего лишь скопление фраз, слов, букв, запятых и пробелов. Но при этом он абсолютно реален. А вот насколько реален я сам? Кто я? «Дениска из рассказов» или Денис Викторович Драгунский? Или оба сразу?» — вопрошает в начале книги Драгунский-младший.

В первом томе мемуаров автор вспоминает о родителях и их круге общения, бабушке, дворовых и школьных друзьях, домработницах знаменитых соседей, своем велосипеде, отцовской «Волге», детстве и взрослении, о жизни в коммунальной квартире в самом центре Москвы. Дом на улице Грановского, в котором в середине 1950-х годов жили Драгунские, стоял неподалеку от Кремля и считался правительственным. В нем располагались рос­кошные многокомнатные квартиры маршалов Жукова, Рокоссовского, Голикова, Конева, советских министров Молотова, Фурцевой и Косыгина, а также других представителей элиты. В полуподвале и на последнем этаже были коммуналки. Семья писателя, к примеру, занимала крошечную комнату с маленьким окошком под потолком в полуподвальном помещении.

Из книги воспоминаний Дениса Драгунского:

«Барские», как мы их называли, квартиры имели два выхода — парадный и черный. Бывал я и в парадном, роскошном, с мраморными лестницами, покрытыми темно-малиновым ковром, который на каждой ступеньке пришпилен был латунным прутом с двумя зеркально начищенными шариками на концах. Дубовые перила, изящные, кажется, тоже латунные балясины. Зеркальная дверь лифта, высоченные дву­створчатые двери квартир. Конечно, лифтер или лифтерша. Топтуны стояли на улице, в подъезды не заходили. Разве что в сильный мороз. Лифтерша тетя Дуся из нашего подъезда рассказывала маме, как она сына своего от армии, говоря нынешними словами, отмазала. «Сижу и плачу. Как дверь хлопнет, начинаю плакать. И вот раз мимо меня Конев идет. Конева знаешь? Такой харятый (то есть широколицый). Чего, Дуся, говорит, плачешь? Да так, говорю, Иван Семеныч, ничего. А на второй и на третий день опять. Наконец он меня спрашивает: “Ну, Дусь, расскажи, что да как”. Добрый был мужик, из простых. Я ему говорю: “Сереньку в армию забрили”. (Не забрали, а «забрили». Тогда это слово употреблялось довольно часто.) Он прямо закашлялся. “Ну, — говорит, — совсем освободить твоего Сереньку мы, конечно, не сможем, но отсрочку дадим. А потом призовем в хорошее место. Писарем, под Москвой. Будет в увольнение домой ездить”. Вот так».

«Домработница тети Кати Фурцевой куда-то задевалась. Точильщик был хромой. Он попросил меня отнести ножи на четвертый этаж. Сказал цену — девять рублей. Я взбежал наверх, постучал. Открыла сама тетя Катя, в красивом домашнем платье. Она улыбнулась и дала мне десятку. Я побежал вниз и отдал деньги точильщику. Он дал мне рубль сдачи.

Я помчался назад, затарабанил в дверь и протянул тете Кате рубль: «Вот сдача!» Она сказала: «Ну что ты, мальчик! Возьми рублик себе!» — «Зачем?» — растерянно спросил я. «Ну… — задумалась тетя Катя. — Ну, положи в копилочку».

Именно так она сказала и закрыла дверь. У меня не было копилочки. Я пошел вниз, размахивая рублем, ибо тогда, до реформы 1961 года, он был размером в небольшую салфетку. Особенно по сравнению с пятилетним мальчиком, то есть со мной.

У дверей нашей квартиры я наткнулся на маму. Она спросила, откуда у меня рубль. Я рассказал. Она забрала у меня рубль, крепко схватила за руку и поволок­ла наверх. Она постучала, дверь открылась, мама сунула рубль тете Кате Фурцевой и сказала что-то вроде того, что мы не нуждаемся в подачках. Тетя Катя взяла рубль и что-то сказала вроде того, что не хотела обидеть.

Мама повернулась и пошагала вниз, держа меня за руку. Я понял, что произошло что-то очень важное — для меня лично. Мы к этому случаю никогда не возвращались. Даже папе не рассказали — не сговариваясь. Всё было ясно и очень полезно».

В том же томе есть рассказы о квартире в Каретном Ряду, куда в начале 1960-х перебрались Драгунские. В здании, известном как дом артистов Большого театра и Мосэстрады, они стали соседями известных деятелей искусства, в том числе и Леонида Утесова. Именно здесь появилась большая часть «Денискиных рассказов». В квартире Драгунских часто собирались писатели, поэты, художники и артисты. Отец семейства много лет дружил с поэтом и сценаристом Александром Галичем, писателем Юрием Нагибиным и актером Борисом Сичкиным, замечательно воплотившем образ Бубы Касторского в «Неуловимых мстителях». С 1959 по 1972 год Виктор Драгунский успел написать 68 рассказов о приключениях Дениса Кораблева.

Вот как Денис Драгунский, к примеру, воспоминает о встрече с автором «Трех толстяков» Юрием Олешей:

«Мы вошли в зал ресторана, и там за столиком у окна сидел человек: он повернулся к нам, страшный старик, с большим, острым, но уплощенным, как бы придавленным книзу носом, с сизыми космами на блестящем выпуклом лбу. Перед ним стоял графинчик с желтым вином и тарелка с обкусанным бутербродом. «Вот, — сказал папа. — Сынище. Зовут Денис».

Старик положил мне руку на плечо, притянул к себе. У него были маленькие голубые глаза. Он потрепал меня по плечу и сказал, что вот нас уже трое. Значит, надо на троих. И поэтому чтобы папа распорядился. От старика чем-то сильно пахло, как будто валерианкой, но не совсем

Я сказал: «Здрасте». Он улыбнулся своим глубоко вмятым ртом и отпустил меня. Папа позвал официанта. Официант принес еще графинчик и бутерброды с колбасой. Старик с папой о чем то поговорили. Потом папа с ним попрощался, и я тоже. На улице я спросил: «Чем от этого старика пахнет? Как будто валерианкой?» — «Перегаром», — сказал папа. «А что это?» — «Неважно, — сказал папа. — Ты читал «Три толстяка»? Это он написал». — «Нет еще, — сказал я. — У нас есть такая книжка, я видел. Я прочитаю!». «Да-да, конечно», — сказал папа.

В своем сборнике Денис Викторович рассказывает о растущей популярности отцовских книжек, школьных буднях, первой любви, дачных приключениях, доме в новом писательском поселке в Красной Пахре и встречах с интересными людьми.

Из книги Дениса Драгунского:

«Мы стали снимать дачу в новом писательском поселке в Красной Пахре. Примерно 40 гектаров площади, примерно 60 «дачевладений» — вот и весь поселок.

Компаний было несколько. Вернее, так. Была очень тесная компания Антокольские — Верейские — Матусовские. Была компания Россельсы — Массы — Дыховичные — Драгунские — Тендряковы — Нагибины. Была компания Яковлевы — Солодари — Жимерины. Первая и вторая компании мог­ли смешиваться. Вторая и третья — труднее и по частям. Первая и третья — практически никогда. Были люди, которые в посёлке общались мало и редко. Твардовский дружил с Трифоновым. Но случалось, в трудные минуты заходил ко всем без разбору. Михаил Ильич Ромм вообще не показывался. Сравнительно редко присоединялся к гуляющей компании Бондарев».

«На дачных аллейках, уже гораздо позже, я постоянно видел Твардовского и Симонова, но почему-то ни разу с ними даже не поздоровался. Не говоря уже о том, чтобы в расчете на будущие мемуары задать хоть какой-нибудь вопрос — например: «Александр Трифонович, как сегодня вода в речке, теплая, можно купаться?» или «Константин Михайлович, кто вам больше нравится — Киплинг или Гумилев?». Не сомневаюсь, что какой-нибудь ответ я бы непременно получил. В конце концов, они были незлые и интеллигент­ные люди. Вряд ли они грубо шуганули соседского мальчишку, сына своего не слишком знаменитого соседа».

Совсем недавно увидела свет вторая книга Драгунского «Жизнь Дениса Кораблева. Филфак и вокруг». На презентации издания в Санкт-Петербурге побывал корреспондент «ЯВ». На творческой встрече Денис Викторович подробно ответил на вопросы собравшихся в уютном зале одного из известных книжных магазинов и зачитывал главы из новой книжки. Также он сообщил о том, что написан третий том «автобио­графичной многологии», который выйдет уже этой зимой.

«Хочу рассказать вот об этой книжке, она — про меня. Я понимаю, что в этом есть какая-то неприличная доля самохвальства, но тем не менее вот так вот это получается. Первая книга была о моей жизни до поступления в МГУ с небольшим заходом вперед до 1972 года, когда умер мой отец. То есть до того, как я перестал быть тем самым Денисом Кораблевым из книжки. Эта посвящена моим студенческим годам с 1968-го по 1973-й год. Это было замечательное время для всей страны. Книжка довольно толстая, в ней есть воспоминания о филологическом факультете, о том, как я учился, чему учился, о наших прекрасных преподавателях, профессорах, кураторах, поездках на картошку и студенческих конференциях и личной жизни. Я бы назвал эту книгу автобиороман с пояснениями. Почему с пояснениями? Потому что я сделал словарик со словами, которые сейчас молодежи совсем непонятны. К примеру «комиссионный магазин», «продуктовые заказы», «валютчик», «большой друг Советского Союза». В общем, от слов «аморалка», «авоська» и до «яркая зажигательная речь». Потому что Леонид Ильич Брежнев всегда выступал с яркой и зажигательной речью, а съезд партии был всегда историческим. Вот такая была жизнь, и все это описано мной совершенно без издевательств, без гнева и пристрастия. Когда я писал эту книжку, то очень радовался всем этим воспоминаниям и надеялся, что это будет отчасти интересно и вам», — с такого вступления начал свой разговор с читателями Драгунский. А затем посыпались вопросы...

— Денис Викторович, скажите, пожалуйста, с какой из частей книги вам было интереснее всего работать?

— Да над всеми. Вы знаете, когда мне неинтересно работать, я просто не пишу. Думаю, чего же амортизировать авторучку, если меня это не увлекает.

— Но книги же, безусловно, разные и с разным подходом?

— Все равно. Мне интересно одно, интересно другое. Вот когда я в молодости смотрел программу «Время», мне все было любопытно: и про перевыполнение плана по тракторам, и про то, что невеселы лица простых парижан, несмотря на Рождество, и, конечно, про погоду и спорт.

— Вам было интересно воссоздавать атмосферу 1960–1970 годов? Было ли это сложно?

— Нет, не сложно, потому что это атмосфера всегда живет во мне. Мне 75 лет, это страшное дело. У меня, как и у всех старичков, бывает так, что я прекрасно помню, что было в молодости, а тут иногда думаешь, а куда я очки подевал?

— Во время ответа на один из вопросов вы сказали «амортизировать ручку». Неужели вы до сих пор пишете авторучкой?

— Я сказал это для красоты. Хотел сказать: «клаву амортизировать», но это все-таки не так изящно, хотя, конечно, клаву.

— В книге вы упоминаете о целой плеяде своих преподавателей, филологов-классиков. А кто из них оказал на вас самое большое влияние в студенческие годы?

— Во время учебы в МГУ я слушал лекции замечательных людей: будущего академика по языкознанию Степанова, семиотика Волкова, специалиста по древнерусской литературе Либана и других. Но самое большое влияние на меня оказала Валентина Иосифовна Мирошенкова — преподаватель греческого и древне­греческого языка. Она была человеком потрясающего юмора, доброты и человечности. Она могла поставить ноль с минусом или тройку, про которую говорила, что это не тройка, а удовлетворительно. А это значит, что преподаватель удовлетворен. Про нее в университете ходила такая легенда. В эпоху борьбы с космополитизмом ее как-то вызвал к себе секретарь парткома и говорит: «Смотрю я на вас, такая хорошенькая девушка, фамилия у вас такая хорошая Мирошенкова и имя такое. А она ему говорит: «Вам что, не нравится имя Иосиф? Вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее».

— Плоха та история, которая слегка не приукрашена. Скажите, где больше тянуло приукрашивать? Насколько ваши истории биографичны и какова в них доля вымысла?

— Нет, имена, отчества, адреса, все и диалоги записаны со стенографической точностью.

— Вели ли вы дневник во время учебы в МГУ?

— Нет, не вел. По-настоящему дневник я начал вести уже в возрасте, когда мне было 50 лет и больше. Появилось, что записывать.

— Скажите как человек «оттуда», а шестидесятые и семидесятые были хорошим временем? В какие годы вам бы хотелось вернуться?

— Это действительно было неплохое время, но мне очень трудно ответить на этот вопрос, потому что я никогда туда не хотел вернуться. Знаете, меня иногда спрашивают про жизнь Дениса Кораблева. Хотите ли вы вернуться в детство, в школьные годы? Я отвечаю: «Что, химию учить? Да никогда в жизни!»

— В первые две книги всё, что хотелось, удалось вместить под обложку или все-таки какие-то истории остались за бортом?

— Конечно, нет, да бог с вами.

— То есть вы выбирали, что точно войдет в книги?

— Выбирал то, что просто интересно читать. Какие-то интимные вещи, а также моменты, когда я кого-то обижал, в книгу не вошли. Есть такая пословица, которая звучит как анг­лийская, а на самом деле ее придумал замечательный переводчик Борис Дубин. Она звучит так: «Карта Англии не может быть размером с Англию». Поэтому кое-что в книгах пришлось сократить.

— Насколько правдивы «Денискины рассказы»? Вы обсуждали их со своим отцом?

— Абсолютно с начала и до конца правдивы, кроме одного рассказа, который называется «Третье место в стиле баттерфляй». Все остальное действительно случалось со мной. Я с детства понимал, что это художественная литература, и никогда, ни разу в жизни, не говорил папе о том, что он выдал какие-то мои секреты, что я чем-то недоволен. Мне такое просто в голову не приходило. Ну а как я все это переносил, можно прочитать в первом томе воспоминаний «Подлинная жизнь Дениса Кораблева».

— Денис Викторович, а вы сами ощутили ту самую границу между концом «оттепели» и началом брежневского застоя? Как вы поняли, что «оттепель» закончилась?

— Ну, конечно, заметил. Разговоры с преподавателями стали уже другими, несмотря на то, что они у нас были все свободные, хорошие и смелые. Во время «оттепели» был другой дух, по-другому разговаривали, не прикусывали язык, не говорили эзоповыми словами, а после стали говорить как-то немножко по-другому. В общем, я это прочувствовал.

— Преподаватели знали о вашем происхождении или интересовались только требованиями литературы?

— Конечно же, они знали о моем происхождении, знали, чей я сын, но относились к этому совершенно спокойно. У нас на филфаке была очень разнообразная публика, как, впрочем, и в школе. В нашем классе учились сыновья знаменитого художника, заместителя заведующего отделом ЦК КПСС и какого-то очень крупного дипломата, дочка и внучка адмиралов и дети слесарей и сантехников. Нас не интересовало, кто чей сын, мы к этому относились как к какой-то незначимой вещи.

— В молодости вы бывали в тусовках?

— Нет. Могу сказать, что в богемно-артистических тусовках я не бывал вообще никогда. У меня была компания со своими филологическими друзьями

— Денис Викторович, когда ждать продолжения и к каким приключениям готовиться?

— Последняя моя книжка, которая должна выйти, будет называться «Жизнь Дениса Кораблева. Записки драматурга-неудачника».

— Почему такое название?

— Потому что после своих филологических эскапад, после преподавания в академии МИДа я по каким-то очень сложным оборотам в жизни стал заниматься драматургией: театральной, телевизионной и кинематографической. Для меня это были очень тяжелые годы. Хотя я заработал немало по советским масштабам, никакого творческого удовлетворения от этого не было. Я написал 50 сценариев и пьес, из которых поставили только четыре или пять. То есть КПД был как у паровоза. Очевидно, дело в том, что у меня не хватало таланта для того, чтобы написать пьесу, которую режиссер хотел бы поставить. Один режиссер как-то сказал мне такую обидную вещь: «Твою пьесу можно поставить. Я могу ее поставить». Я, конечно, так обрадовался, а он добавляет: «Но понимаешь, старик, мне нужна не пьеса, которую я могу поставить. Мне нужна пьеса, которую я не могу не поставить, несмотря на все запреты. Даже если запретит министерство культуры, то я ее буду репетировать в подвале со студентами». И вот я должен, так сказать, рыдаючи признаться, что такой пьесы у меня написать не получилось. И поэтому в один прекрасный день я все это закончил и перешел еще в одну жизнь, о которой я, может быть, тоже когда-нибудь напишу — жизнь журналиста и политического аналитика, где я как раз снискал достаточно успеха по сравнению с драматургическим опытом. Новая книга уже сдана в издательство и получила одобрение. Надеюсь, что на прилавках книжных магазинов она появится уже в январе следующего года.

Подготовила Татьяна КРОТОВА

Фото магазина «Буквоед» и из личного архива Драгунских

В статье использованы фрагменты из книги Дениса Драгунского