Обер-прокурор Священного Синода в якутской ссылке

Что общего у «Девочки с персиками» с картины Серова и Якутии? Казалось бы, что ничего, но связь все-таки имеется.

Изображенную на этом полотне улыбчивую девушку звали Верой, она была дочерью купца Саввы Мамонтова и любимой натурщицей Васнецова. Именно с нее художник написал свою знаменитую «Аленушку». Веру Мамонтову также можно увидеть на картинах живописцев Врубеля и Кузнецова.

В начале прошлого века она вышла замуж за московского дворянина Александра Самарина, у них родились трое детей. Это была красивая история любви, но семейное счастье было недолгим. Спустя пять лет Вера умерла, а ее супруг больше никогда не женился, посвятив свою жизнь общественной работе. Впоследствии он стал обер-прокурором Священного Синода, членом Госсовета России и главным уполномоченным Российского общества Красного Креста. После октябрьского переворота он провел несколько лет в казематах Лубянки, Таганки и Бутырки. Летом 1926 года бывший обер-прокурор был сослан в Якутию, куда к нему приехала дочь Елизавета. О трех годах жизни, проведенных на якутской земле, дочь «девочки с персиками» Елизавета Чернышева-Самарина подробно написала в своих мемуарах.

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

Александр Самарин и Вера Мамонтова

Александр Самарин родился в Москве, в дворянской семье, принадлежащей к высшему обществу. В середине 1890-х годов он познакомился обаятельной Верой Мамонтовой. Это была любовь с первого взгляда, но идея породниться с купеческой семьей не понравилась Самарину-старшему, который был категорически против женитьбы сына. В итоге свадьба состоялась только после его смерти. Медовый месяц супруги провели в Италии, а затем купили дом в Богородске. Один за другим появились трое детей — Юрий, Елизавета и Сергей. Зимой 1907 года, через пять лет после свадьбы, Вера умерла от скоротечного воспаления легких. После смерти жены Александр Дмитриевич продал дом и вместе с семьей перебрался в Москву, где его избрали предводителем дворянства. С тех пор дети обычно видели отца только по утрам. До позднего вечера он занимался благотворительностью, решал вопросы нуждающихся, создавал приюты и богадельни, искал для них финансирование и в память о супруге строил храм в Богородском уезде.

ЦАРСКИЕ АУДИЕНЦИИ И НАЗНАЧЕНИЕ ОБЕР-ПРОКУРОРОМ

В 1914-м, после начала Первой мировой войны Самарин был назначен главным уполномоченным Российского Красного Креста. Теперь в его ведении находились все госпитали, санотряды и поезда. Кроме того, он занимался эвакуацией гражданского населения и раненых солдат. Свой дом на Поварской улице он отдал под нужды Красного Креста. Александр Дмитриевич, как и другие представители российского дворянства, был против возросшего влияния Григория Распутина, который к этому времени мог запросто назначать и снимать министров. Добившись личной аудиенции Николая II, он высказал ему свое мнение о «гнусном влиянии» Распутина на царскую семью. Выслушав вдохновенный спич, император так ничего и не предпринял. Летом 1915 года Александра Дмитриевича вызвали в ставку главнокомандующего и предложили занять пост обер-прокурора Святейшего Синода. Проще говоря, стать министром по делам церкви. Самарин согласился. В должности обер-прокурора он продержался всего три месяца, после чего вернулся к службе в отделении Красного Креста.

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

После победы большевиков Самарин какое-то время руководил московским Советом объединенных приходов. После выхода в свет декрета об отделении церкви от государства, Александр Дмитриевич в составе делегации священников должен был встретиться по этому вопросу с вождем мирового пролетариата. Но вместо Ленина церковников принял нарком юстиции Курский. Весной 1918 года Самарина стали преследовать чекисты, и он, покинув Москву, какое-то время жил в Оптиной пустыни. Осенью того же года его впервые арестовали в Брянске и привезли в Москву. После нескольких месяцев тюрьмы он был освобожден по личному распоряжению Феликса Дзержинского. Второй арест последовал в 1919 году. Главным обвинителем на суде был одиозный прокурор и организатор массовых репрессий Николай Крыленко. В своем последнем слове Самарин сказал: «Открыто заявляю: «Я — за Бога», и какой бы приговор, вы, граждане народные судьи, мне ни вынес_ ли, я приму этот приговор как приговор свыше, как ниспосланную мне возможность делом подтвердить то, что составляет смысл и содержание всей моей жизни». Его слова произвели огромное впечатление на переполненный зал. Судья приговорил Александра Дмитриевича к расстрелу, но заменил его заключением в одиночной камере. Весной 1922 года Самарина освободили, но осенью 1925 года бывший обер-прокурор вновь оказался на Лубянке. После семи месяцев отсидки его сослали в Якутию. Компаньоном Самарина по якутской ссылке стал опальный архиепископ Гурий (Степанов).

ИЗ МОСКВЫ В ЯКУТИЮ

Долгое и трудное путешествие по этапу началось 20 июня 1926 года, после того как Самарина и владыку Гурия поместили в столыпинский вагон, в котором им предстояло преодолеть Пермь, Омск, Новосибирск, Красноярск и доехать до Иркутска. Оттуда они добирались до реки Лены на грузовиках, а до Якутска ехали на пароходе. В своих письмах к дочери 58-летний Александр Дмитриевич сообщал, что зеки относятся к нему хорошо, ведь он был самым старым на этапе.

«ЗАБОТУ О НАС ЗДЕСЬ ПРОЯВЛЯЮТ САМУЮ ГОРЯЧУЮ»

11 сентября 1926 года Самарин написал из Якутска свое первое письмо родным. В нем он подробно рассказал о том, как их встретили представители местной церковной общины, а чекисты дали неделю на обустройство и сказали, что придут навестить позже. Из письма ссыльного Самарина: «Здесь нет вообще колесной езды по трактам, летом ездят верхом и вещи возят во вьюках на лошади, а зимой езда на санях. Здесь, между прочим, есть ряд учреждений научного характера: музей, архив, исследовательское общество. Вопрос о том, разрешит ли нам местная власть работать в архиве, решится на днях, так как мы уже подали официальное заявление о допущении нас к работе. Со стороны ГПУ препятствий нет, но вообще советская власть очень строго относится к допущению кого бы то ни было в архивы, так что, может быть, к нам эта строгость будет еще больше. Здесь четыре открытых церкви: собор, два прихода и на краю города кладбищенская. Заботу о нас здесь проявляют самую горячую и прямо трогательную добрые люди. Живем мы при ресторане, то есть на одном дворе с рестораном, в верхнем этаже. Теперь забота наших благотворителей — достать нам теплую одежду. Ведь здесь зима очень суровая и длинная; с половины октября бывает уже санный путь, а с декабря до марта стоят крепкие морозы 30–40 градусов, но говорят, что при 20–25 градусах здесь совсем не чувствуется резкости воздуха. Во всяком случае, без меховых шапок, рукавиц, шерстяных чулок, меховых сапог и шубы или дохи здесь выходить зимой нельзя, а тем более куда-нибудь ехать».

ЯКУТСК ГЛАЗАМИ ССЫЛЬНОГО МОСКВИЧА

А вот как Александр Дмитриевич интересно описывает Якутск и его достопримечательности. «После исключительно красивых видов по Лене мы здесь попали в совершенно плоское место. Тут Лена разделяется на много протоков, образуемых песчаными островами с тальниками. На низком плоском берегу стоит Якутск, весь деревянный город, каменных домов не более 10– 15, ни одной мощеной улицы, дома все почти одноэтажные. Улицы широкие, с деревянными тротуарами, по которым днем ходить можно, а в темноту небезопасно. Есть телефон и во всех домах, даже самых убогих, электричество, еще дореволюционное. Почва здесь вся мерзлая и оттаивает летом не более как на 2–3 аршина. Что здесь любопытно, что все пьют круглый год ледяную воду, то есть из оттаянного льда. Правда, настоящая Лена отошла от города за песчаные острова версты на полторыдве, а около города остались протоки почти стоячей воды, которую нельзя пить. Холода прекращаются с марта, в конце апреля появляется зелень; в июне, и особенно в июле, бывает сильная жара, благодаря которой здесь все дозревает: есть арбузы, помидоры и картофель, но всего почему-то мало, так что цены на все высокие... Рыба здесь отличная, стерляди, но особенно в ходу нельма, бывают сиги и нечто вроде селедки «омуль» с Байкала».

РАСПОРЯДОК ДНЯ И ПОИСКИ РАБОТЫ

В следующих письмах Самарин рассказывал детям о том, что они с архиепископом Гурием переехали на другую квартиру. Встают в шесть утра, день начинают с молитвы, в половине девятого пьют чай, читают и выходят на прогулки, около двух часов дня они обедают, занимаются английским языком, читают книги по Священному Писанию. К шести часам идут на вечернюю службу, в восемь ужинают, пьют чай и после вечерней молитвы в 10 часов ложатся спать. В другом письме отец сообщает дочери о том, что они с владыкой по просьбе местных властей занялись переводом с немецкого книги Отто Бетлингка «О языке якутов». Из письма Самарина от 10 января 1927 года: «С самого начала о нас здесь стали проявлять исключительную трогательную заботу разные лица, прикосновенные к Церкви, стали снабжать теплыми вещами, продуктами, и все это продолжается до сих пор. К празднику нас завалили пирогами, пельменями. Неизвестные нам лица ежемесячно помогают и денежно, за квартиру с нас ничего не берут. Просто мы не знаем, как будем расплачиваться за все то добро, которое нам оказывают, за ту любовь и сочувствие, которое к нам проявляется! Вот почему пока я не нуждаюсь ни в чем, тем более что из ГПУ я получаю 6 рублей 25 копеек в месяц. Урок мне дает 20–25 рублей в месяц (1 рубль 50 копеек за урок), да обещают платить за наш перевод, сколько — еще неизвестно, но все же, я думаю, рублей 20 в месяц на каждого придется». Зимой 1927 года Александр Дмитриевич серьезно заболел. Его лечением занималась семья доктора Бушкова. Пантелеймон Митрофанович и Дора Иннокентьевна, которым Самарин давал уроки немецкого языка, лечили и ухаживали за ним, но домашних мер оказалось недостаточно, и ссыльнопоселенца с большим трудом удалось устроить в одну из местных больниц. Доктор также похлопотал о том, чтобы его подопечный получил уколы дефицитного атропина, чтобы купировать приступы болезни.

КАК В ЯКУТСКЕ К ПАСХЕ ГОТОВИЛИСЬ

В письмах Александра Дмитриевича, отправленных из Якутска, много описаний холодной якутской зимы, быта, обычаев и традиций, а также праздников. «Хозяйки уже начинают поговаривать о приготовлениях к Пасхе: предстоит генеральная мойка и чистка в доме сплошь всего, побелка печей и прочее, а затем заготовка всякого рода яств к разговенью. По-видимому, будет что-то грандиозное. Мы будем ощущать это, так как обычное течение жизни несколько нарушается, а главное — у многих такая суета сопровождается «повышенной нервозностью». Из дневника Елизаветы Самариной: «В Якутии есть обычай — перед Пасхой приносить в дом небольшие лиственницы (как у нас в России березки в Троицын день). Деревца ставят в воду, и в тепле они очень быстро распускаются и дают тонкий запах распускающейся лиственницы. Мы это сделали, и это было чудесно. Только что кончилось богослужение, как к домику нашему подкатили розвальни, и двое приехавших мужчин начали вносить в дом бесчисленное количество всяких вкусных вещей. Чего тут только не было: пасхи и куличи, бабы, торты (все самодельное и великолепно приготовленное), пироги, крашеные яйца и т. д. Все было заставлено и завалено этими угощениями, которые собрали для нас в соборной общине».

ЛЕДОХОД В ЯКУТСКЕ

А вот так Александр Самарин описывает в своем письме якутский ледоход: «Событие в здешней жизни — вскрытие Лены, все этого ждали, следили по местной газете за ходом льда выше Якутска. Вода стала прибывать в субботу 8 мая. Погода это время стояла прекрасная: тихо, ясно и прямо жарко. В этом отношении совсем не похоже на ледоход на реках в России, там они бывают, когда в полях лежит снег и еще совсем холодно, здесь же с 20–25 апреля уже совсем сухо. К сожалению, здесь совсем не чувствуется наступление весны, да ее и не бывает. Снег сходит быстро, его немного, в общем, за зиму, — сразу сохнет, а зелени никакой: ведь в городе совсем нет деревьев и травы почти совсем не видно... Сушь страшная, пыль летит при ветре целыми тучами. В Николин день был уже полный разлив, все острова были залиты, это хорошо, так как там сенокос. В городе же ничего не залило, кроме лощины против нашего дома, где в этот день ездили на лодках. В дни разлива город стал неузнаваем — на берегу большое оживление, катанье, гулянье, все как-то принарядились».

ЛИЗА ЕДЕТ К ОТЦУ

Александр и Елизавета Самарины в якутской ссылке

В конце июня 1927 года 21-летняя Елизавета выехала из Москвы в Якутск. Сначала ей предстояло недельное путешествие на поезде «Москва — Харбин» до Иркутска, а дальше девушка добиралась на подводах, грузовиках, лодках и пароходах. Приехав в Якутск, Лиза поступила на работу в статистическое управление и проводила перепись населения, занималась английским языком с учениками и «подбивала статистику» для местного отделения Академии наук. Из дневника Елизаветы Самариной: «В моей памяти, в моем сердце необыкновенно отчетливо запечатлелось это время, и особенно ярко день приезда моего в Якутск. Путь по Лене, новые для меня просторы и строгая красота могучей реки и ее берегов, ожидание встречи с отцом после почти двухлетней разлуки и всех перенесенных за него волнений. Так помню ясный холодный вечер, последний на пароходе, «сибирский» красивый, но холодный закат солнца. Лена до Якутска течет одним мощным руслом и только перед городом разделяется на несколько рукавов и теряет свою мощную красоту».

ЗИМА 1927–1928 ГОДОВ

А вот как Елизавета описывает первое проведенное в Якутске Рождество: «Одно из чудесных воспоминаний этого времени — это первый день Рождества. Когда я вернулась с работы, Папа принес мне в комнату очень маленькую, настоящую, всю украшенную и с зажженными свечами елочку. Это был сюрприз, который он мне сам приготовил и доставил огромную радость. Столько любви было в этой елочке, что на всю жизнь я ее запомнила, так же, как запомнились прекрасные нарядные елки в Москве, в раннем детстве». И еще одно интересное воспоминание из дневника: «В эту зиму 1927/28 года был очень долгий перерыв в почтовом и телеграфном сообщении. В Якутии было восстание. Несколько месяцев мы были отрезаны от мира, пока из Иркутска не пришли войска. В нашей повседневной жизни, работе и снабжении это не отражалось, но было неспокойно и тяжело было быть оторванным от близких». В своих мемуарах Елизавета рассказывала о распорядке дня 60-летнего отца, который не только переводил труд Бетлингка, но и каждый день участвовал утреннем и вечернем богослужениях, вел уроки немецкого для группы медиков. В это же время Александр Дмитриевич стал внештатным сотрудником Национальной библиотеки, где ежедневно в течение трех часов занимался составлением карточек на иностранных языках.

ОТЪЕЗД В ОЛЁКМИНСК

В августе 1928 года Самарины получили большую посылку с письмами из Москвы, которую привез им знакомый геолог. Эти письма, касающиеся церковных дел, и стали поводом для обыска и перевода отца и дочери в Олекминск. А архиепископа Гурия с племянницей отослали в Вилюйск. В сентябре 1928 года Александр и Лиза уже перебрались в Олекминск, где сняли комнату в доме сектантов-скопцов. Из дневника Елизаветы Самариной: «При городе Олекминске была целая слобода, выстроенная и заселенная в царское время скопцами. Они славились своими сельскохозяйственными достижениями, выращивали невиданную раньше в Якутии великолепную пшеницу и прекрасные овощи. Мы занимали две комнаты и прихожую, служившую нам столовой; нас отапливали, снабжали прекрасной водой из Лены, а не льдом, продавали нам вкусный хлеб — пшеничный, собственного печения — «калачи», снабжали нас овощами, молоком. В отличие от Якутска, в Олекминске рядом с городом — скорее, похожим на село — прекрасная природа: Лена, горы, сопки, поросшие лиственницей. Главная красота, конечно, река: тут единое русло без островов, шириной примерно в 4 километра. Скоро пришла глубокая осень, жизнь на реке стала замирать, и вместе с приходом осени замерли и наши надежды на отъезд в Россию. Трехгодичный срок у отца кончался в ноябре, и мы несколько наивно думали, что нам разрешат выехать досрочно, ввиду недоступности зимнего путешествия на лошадях. Мы (особенно я по молодости лет) испытали горькое разочарование. Помню, как я стояла на берегу Лены вечером и с тоской смотрела на закат и уходивший вверх последний пароход, дававший протяжные прощальные гудки. Началась тихая зима».

ДОЛГАЯ ЗИМА

Самарин давал уроки немецкого врачам в больнице. Елизавета поступила на работу в школу-девятилетку, занималась библиотекой, была секретарем и вела уроки английского языка. Каждый день отец и дочь посещали церковь. Из дневника Елизаветы: «Дело шло неплохо. Но тут прошла чистка «соваппарата», и я была «вычищена» без права поступления на какую-либо работу и восстановления в профсоюзе. Я стала зарабатывать рукоделием: вышивкой, шитьем, стежкой ватных одежд. Мы много читали, брали книги в библиотеке, занимались английским языком. Письма наши к весне все больше и больше полны мыслями о возвращении в Россию, — но куда? Надо было выбирать место «минус шесть». Москва и еще пять крупных городов исключались».

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Во второй половине июля Самарины выехали из Олекминска в Кострому. В этом городе Александр Дмитриевич прожил вплоть до своей смерти, в местном храме Всех Святых он много лет служил чтецом, певцом и регентом. Весной 1931 года его снова арестовали, но вскоре освободили. Александр Дмитриевич умер в свой день рождения, 30 января 1932 года. Его могила не сохранилась. Был реабилитирован в 1989 году.

Елизавета нашла себе работу в Москве. После недолгого ареста отца она провела с ним последние месяцы его жизни. Вышла замуж за художника Николая Чернышева, репрессированного в 1941 году и год спустя умершего в ссылке в Казахстане. В 1945 году поселилась в Поленове и стала первым главным хранителем музея художника и друга семьи Самариных Василия Поленова. Скончалась в 1985 году.

Подготовила Татьяна КРОТОВА

Фото из свободных источников