Древний Нам

В Музее истории науки Якутии имени Г. П. Башарина Института гуманитарных исследований и проблем малочисленных народов Севера СО РАН завершилась выставка «Якольская землица Мымаха Намова». Открытие выставки состоялось в рамках Республиканской научно-практической конференции «Якутский острог — форпост освоения северо-востока Азии». На выставке были представлены предметы археологии, этнографии, искусства, связанные с историей Якутии XVII века.

Материалы были представлены Намским историко-этнографическим музеем имени П. И. Сивцева, лабораторией археологии ИГИиПМНС СО РАН, а сама экспозиция подготовлена к демонстрации перед посетителями силами сотрудников музея Ильи Васильева, Егора Оконешникова и Татьяны Аргуновой. Во многом экспонаты оказались уникальными. Потому мы решили остановиться и описать увиденное насколько это возможно подробнее. Рассмотреть не совсем со стороны академической науки, а скорее с точек зрения партизанского отряда науки, где есть место для маневра и привлекаются междисциплинарные знания и навыки.

Итак, откроем быстрее двери музея и добро пожаловать в мир этнографии и археологии.

ПРОЙДЁМСЯ

Сразу подойдем к экс­позиции, представленной Намским музеем. Вот стоит великан Мыымах, намский родоначальник XVII столетия. Далее витрины. Ножи и батыйа. Один из клинков пальмы с удлиненным черешком для крепления в расщепе древка — лет не более полтораста-двести. Другой с укороченным черешком — более древний, не ранее XVIII века. Также придает ему неортодоксальный вид узкое ребро жесткости поверху вдоль спинки правой «щеки» клинка. Рядом представлены архаичные хомусы — точно такой же хомус был найден в местности Уураахы (место обитания Первопредка или культурного героя саха Эллэя) близ Yc Хатыҥ в долине Туймаада краеведом Николаем Аржаковым — Боло Уус и передан на хранение Музею хомуса. Представлены на экс­позиции и монета, серьги якутского типа, закаленное железное кресало-хатат, пластина от луки седла, а также ажурная пуговица — пара таких бывали со спины шаманских кафтанов на уровне почек и назывались Тэргэн бүөрэ «почки злого духа Срединного мира, называемого Пушка». На этой витрине видим также образчики «конины» — металлопластики из медных сплавов в виде колечек, солярных символов, ажурных пластин с парными конскими головами.

А вот витрина рядом. Тоже из Намского историко-этнографического музея. Представлены костяные и роговые наконечники стрел. Шлифованное сланцевое тесло — случайная находка (вне культурных слоев). Хронологически, скорее всего, относится к среднему или позднему неолиту. Имеются и фрагменты толстостенной керамики из стоянки Нэлэгэр I, ныне карьер АБЗ (асфальто-бетонного завода), окрестности районного центра Намцы. Берестяное изделие — видимо, сосуд типа туес. И вот едва ли не самый интересный экспонат выставки.

РИТУАЛЬНАЯ ЛОПАТА

   

Атрибутирован сей предмет сотрудниками Намского краеведческого музея как костяная пластина прямоугольной формы.

По весу, форме, структуре материала это, конечно же, не кость, а фрагмент самой настоящей роговой пластины взрослого самца сохатого. Притом рог очень старый, судя по степени его подсушенности.

Найден был сводным отрядом местных краеведов и хангаласского краеведа Прокопия Ноговицына в 2017 году все на том же карьере АБЗ в местности Нэлэгэр близ Намцев.

Предполагалось много различных версий функционала и назначения этого предмета. Чаще всего музейные работники и крае­веды считали его роговым панцирем. Проводили параллели с роговыми пластинами из археологических собраний А. Гоголева и Н. Константинова. Однако если на роговой пластине из находок Н. Константинова парные отверстия находились по краю (как и бывают они на доспешных пластинах), то на роговой пластине А. Гоголева отверстия находятся лишь с одного края пластины, расколотой пополам, то есть отверстия были не по краю, а посередине предмета — хотя атрибуция в музее СВФУ идет как «костяная панцирная пластина», но это не соответствует (не кость, а рога; не доспех, а неизвестно что).

Обратим внимание на шесть отверстий по центральной линии с одной стороны и до середины Намской роговой пластины. Эти шесть отверстий (три парных) явно предназначены для фиксации роговой пластины к древку. Седьмое отверстие не имеет функционального значения, а является местом крепления пучка конских волос белого цвета, чтобы на предмет не лип­ли злые духи. А сам предмет представляет собой ритуальную лопату якутских могильщиков-киибэс.

Самыми презренными (из социальных прослоек саха) считались киибэс, или, по-другому, күөбэс, которым предписывалось жить отдельно и подальше от селений остальных якутов. Они считались ниже рабов-кулут, безимущих-кумалаан, бродяг-муокаан и всех остальных крайне бедных слоев. Этнограф Д. Павлинов писал в своей рукописи «Об общественном праве якутов» (написанной в 1872–1875 гг., но изданной лишь в 1929 г.): «Прежде был особый презренный класс — киибэсы; их не пускали в юрты, а кормили особо и призывали только для выноса покойников и погребения их. Эти киибэсы, таскатели мертвых, уподоблялись палачам, подобно тому, как древние якутские похороны — политической казни. Юрта, где умер якут или якутка, срывалась до основания, и на месте, где лежал больной, киибэсы ставили истукана из скотского помета. Владельцы юрты должны были перекочевать». Эти истуканы из коровьего навоза назывались кии көдьөҥө (идол из навоза) или кии бас (голова из навоза) — последний термин и дал презренной касте название.

Всеми погибельными для якута обрядами, связанными с телом покойного, занимались именно они. Древний якут, как и его потомки, давным-давно забыл заветы предыдущих поколений и не практиковал, в отличие от остальных этносов, никаких культов предков. Он до отчаяния боялся мертвецов и предпочитал приглашать на похороны могильщиков, а после девяти дней (иногда после сорока дней) уже не смел посещать могилы родных, будь даже это его собственные родители.

Культ предков был развит лишь в шаманских и бахсылыкских (учение Бахсылык, тянущееся к древнеуйгурским культам, несколько отличалось от традиционного шаманства-ойууннааhын) семьях. Даже после принятия общей массой якутов православия в XVIII веке, ойуунов продолжали хоронить по старинке — клали их долбленый из крупного лиственничного бревна гроб-холбо на помост на столбах. Великого ойууна поднимали три раза — ритуал эргитии. Когда спустя лет сто воздушное погребение арангас (араҥас) становилось ветхим, то родственники приглашали (небезвозмездно, конечно же) киибэс, чтобы те обновили могильные сооружения. Спустя двести и триста лет арангас снова обновляли.

По большей части все это выполнялось родственниками в страхе, что предок-ойуун в отместку за неуважение и непочитание может навредить потомкам или вовсе вернуться и родиться в своем же роду. Концепция реинкарнации ойууна существовала в якутской мифологии. Происходило это через изготовление из тела почившего ойууна так называемого көдьөҥө. При этом тело покойного освежевывали киибэсы. Разделяли скелет по суставам, соскабливали плоть, а кости оборачивали в собственную кожу и одежду ойууна. Изготовленную таким образом мумию-көдьөҥө клали либо на арангас, либо хранили в отдельном здании — кормили путем окуривания, беседовали с ним. Когда көдьөҥө приходило в негодность, то приходили киибэс, наряженные воронами, и прятали кости в дупло-кудьумньу тайного ритуального древа арык мас. Позже бездетные женщины этого рода ходили к тому дереву просить душу-кут ребенка.

Отверженные могильщики — киибэс жили отдельно от селений и угодий богатых якутов. Говорят даже, что они были некогда отдельным народом со своим языком. Язык этот сохранился ныне лишь в виде нескольких десятков слов и фраз.

Чтобы никто не подходил к их жилищу, они втыкали у входа в свои полуземлянки-холомо «кровавую лопату» хааннаах күрдьэх, сделанную из роговой пластины взрослого самца сохатого. Лопату эту действительно мазали кровью — «кормили» своих духов. С бокового края рабочей части роговой пластины имеется отверстие для навешивания мотка или султана из белых конских волос. Значение пучка конских волос белого цвета у киибэс, считали якутские старцы, должно быть, отличалось от общеякутских. И вроде как означало «смерть».

Говорили также знатоки, что подобными ритуальными лопатами киибэс сбрасывали в могильную яму-иин землю.

ТYКТYЙЭ В ВИДЕ КОЛЧАНА

Следующий экспонат выставки, который мы рассмотрим, из археологических фондов ИГИиПМНС. Түктүйэ — вместилище пойманной блуждающей человеческой души-призрака — үөр. Многие древние культуры имеют параллели между собой и даже общие корни. В целом по всей Азии бытовала архетипичная идея о том, что в некий подготовленный сосуд или мешок можно заключить злого духа, неприкаянно блуждающее привидение или душу новопреставившегося (либо даже живого) человека. Так известно из арабских сказок о джиннах, заключенных в старые лампы, запечатанных кувшинах и даже перстнях. В позднесредневековом романе писателя Ло Маодэна о подлинных странствиях по Южной Азии парусной армады китайского адмирала Саньбао (послужившего позже прототипом для образа Синдбада-морехода) упоминается «сосуд, улавливающий души». Мол, можно забрать у человека его души хунь и по (по мифологическим воззрениям китайцев, их соответственно три и четыре) и заключить внутри этого керамического сосуда. В III–V веках н. э. в Южном Китае в таких сосудах захоранивали души слуг вместе с их умершим властелином, чтобы те служили ему в загробном мире. Аналоги подобных традиций бытовали и у якутов.

Художник и этнограф Михаил Михайлович Носов удачно сформулировал этот термин так: «Түктүйэ называется какой-либо предмет (берестяной или кожаный мешочек, деревянная коробочка или иная посуда, столб или какое-либо деревянное изделие, чучело и тому подобное), в котором заложена душа человека или иногда животного».

В берестяное или глиняное түктүйэ запирали души тех людей, которых особенно любили, уважали и сожалели. Также мог­ли заключить в этот сосуд беспокойный дух-үөр. На внешней стороне сосуда иногда наносили личину-хойгуо. По описанию реалиста-просветителя А. Е. Кулаковского, түктүйэ хранили в почетном углу юрты на матице, и время от времени кут, находившийся внутри, «кормили», окуривая дымом масла и жира, — произносили имя духа во время кормления огня. Советовались с предком, считали его сильным охранительным амулетом. Со временем түктүйэ относили в лес и прятали в дупло-кудьумньу дерева, либо, по свидетельству А. Е. Кулаковского, устанавливали в месте раздвоения дерева с двойным стволом. Ссыльный якутовед Всеволод Ионов называл подобные ритуальные деревья «тилийэ үүммүт мас» и считал, что они способны дать душе вторую жизнь — перерождение в младенца, душу которого выпросит у такого древа будущая мать.

Видимо, в данном хранилище душ — түктүйэ заключен үөр удагана — судя по бахроме на кожаном идоле. На плечах идола (на месте нахождения дьэс эмэгэт и күлэр эмэгэт удаганского костюма) пришиты западноевропейские счетные жетоны и образчик металлопластики в виде солярного символа — заменитель металлической пластины сарбанньах. На плечах некогда были приклеены кусочки меха колонка-солоҥдо — частично можно увидеть остатки.

Сам футляр напоминает саадах-налучь или колчан-кэhэх. В старину бытовали ойууны и удаган, которые камлали без бубна, а используя лук-саа и стрелы-ох.

Якутское слово түктүйэ сейчас все связывают с тунгусским туктуйа — «берестяное лукошко». На самом деле, в эвенкийском это заимствование из якутского языка. Этимолог якутского языка Г. В. Попов выводил түктүйэ из древнетюркского түгтү «связывать узлом (түг «узел»)» + древнетюркского уйа «родственник». Ведь духи чаще всего беспокоят именно своих родственников.

Мне же видится так, что түктүйэ можно разобрать вот каким образом: древнетюркское түгтү «связывать узлом (түг «узел»)» + древнетюркское уйа «гнездо; логово».

То бишь это сосуд/вместилище, в который заключают пойманного зловредного или безобидного духа, плотно закрывая и связывая устье.

ЖЕЛЕЗНЫЕ ПОЯСА ТАБЫС

Этот экспонат тоже из археологических фондов ИГИиПМНС. Железные пластины для мужского пояса. Железо — это совершенно нехарактерный материал для якутского мужского пояса. Обычно шли на пояс детали из медных сплавов (медь + олово, медь + мышьяк, медь + цинк) с некоторым добавлением серебра.

Согласно древним легендам, славилось поясами с железными элементами загадочное племя табыс из устья Алдана, о котором мы не раз упоминали в рубрике «Этно» нашей газеты «Якутск вечерний».

В связи с этими публикациями иногда у читателей возникают вопросы и отрицание: мол, не было никогда никакого племени табыс, не упоминаются таковые в якутских преданиях. Упоминаются-упоминаются. Вот пример, который вовсе на виду. Открываем сборник «Научные труды» (Якутск, 1979) А. Е. Кулаковского (1877–1926): «В той части реки Алдан, которая ныне принадлежит Баягантайским наслегам Таттинского района, жило в древности малое племя под названием табыс с железными поясами. Они не были аборигенами, а прибыли промышлять соболей. Когда они жили на указанном месте, приехали из Бахсытского наслега Мегинского улуса переселенцы — люди смелые и отчаянные. Опасаясь новых пришельцев, табысы сплыли куда-то вниз по Алдану, и с тех пор слуху об них нет. Пришельцы на родине повздорили со своими сородичами из-за перьев птицы сарт (подвид коршуна), каковых тогдашние якуты употребляли для оперенья стрел».

Вот как олонхосут и знаток исторических преданий Муотаан рассказывал о табыс.

В местности Тэкийдэ в районе Кириэс Халдьаайы предки якутов встретили промышлявшее в тех краях малочисленное племя табыс. После ожесточенных стычек выжившая часть табысов сбежала от врагов вниз по течению реки Алдан — левый берег устья Алдана, где осели в Арбынском и Кобяконском наслегах Намского улуса, недалеко от озера Тарагана. Мужчины табыс носили, говорят, в седой древности богатые костяные пояса, называемые ими «кылдьыы». Чуть позже, до прихода в те края якутов, они уже освоили кузнечное искусство и носили уже железные сочлененные пояса с металлическими же побрякушками. Говорят, арбынские табыс отделились и ушли в те края, повздорив со своими соплеменниками из-за маховых перьев птицы сарт, употребляемых на оперение волшебных стрел, не знающих промаха. А с каких мест переместились они ранее — об этом ничего неизвестно.

У табыс были не длинные, но дальнобойные луки с костяными рогами, красиво вышитые өмүскэ (колчан). Стрелы называли үhэкэ. Бывали у них и свистящие стрелы.

Использовали их шаманы стрелы и для лечения больных: втыкая слегка кончик наконечника в болезненные участки на теле больного, а также простукивая луком позвоночник, прилагая к позвонку быарык (середину древка лука) и спуская вхолостую тетиву, вызывали вибрации. Не имея бубнов, шаманы табыс играли на тетиве лука, усиляя звуки прикладыванием к тетиве зубов и используя ротовую полость. Славились они и как умелые түөнньүт — целители, лечащие при помощи прижигания полынной моксой. Сушили полынь-чернобыльник. Брали небольшое количество в руки, терли между ладонями и получившуюся «свечку» крепили при помощи слюни к телу больного и поджигали. По мере приближения тления к влаге (слюне) мокса шипела и в какой-то момент сама «отстреливалась» от тела.

Табыс были сухонькие и легкие конституцией тела. Также прослыли меткими лучниками — умели попадать точно в цель стрелами на бегу. Были очень ловки и прыгучи.

Однако они оказались весьма малочисленны. Потому изгнать, а потом и победить их для якутов оказалось делом несложным. Когда воинственные якуты пришли и к озеру Тарагана, то истребили всех мужчин табыс. Оставив лишь их женщин в качестве своих жен.

Является ли этноним табыс самоназванием племени или так называли их пришельцы — доподлинно неизвестно. Табыс с якутского можно перевести как «удачливый». Можно понять и как «взаимно попадать». Памятуя их прыгучесть в сражениях, можно сравнить и с древнетюркским словом (имеющимся и в якутском языке) табысхаан «заяц», восходящим, по мнению тюрколога А. М. Щербака, к основе табыс «прыгать».

Возвращаясь к экспонату. Видимо, традиции (те же мужские пояса с железными элементами) сохранились у их арбынских и кобяконских потомков и даже были перенесены на корневые намские земли по левому берегу среднего течения реки Лены.

 

Владимир ПОПОВ