Видение
С самого раннего утра шел снег. Воздух наполнился свежим запахом промытого асфальта, влажных камней, ветвей и металлических ограждений.
Майор Зайцев смотрел в окно. Плотная снежная стена иногда вздрагивала, и случайные хлопья влипали в мутное стекло, искажая реальность. Настоящий, терпкий шоколад медленно растекался под языком, оттеняя ощущение уютного зимнего драйва. Зайцев всегда отламывал строго по линии — будто отсчитывал выслугу.
— Красава… Будет выходной — махну на лыжах, — произнес он, но тут же осёкся. — Не болтай — не сбудется, — усмехнувшись, шелестнул оберткой и, закинув остатки плитки в стол, приоткрыл дверь:
— Дневальный, старшину ко мне!
Воздух на танцполе был густым, тяжёлым — смесью пропотевшей курсантской формы, казарменного быта и сладковатых женских духов. Курсант Денис Петров петлял. Моментом, как хищник, рыскал, вглядываясь в лица; иногда, подчиняясь медленной мелодии, деловито скользил вдоль стен, встречаясь взглядом с одинокими девушками, скучающими в ожидании пары.
Диджей бросал в зал виртуозно сплетенные миксы. Танцпол дрожал, рассыпался в глазах мелькающими блузками, юбками, взлетающими курсантскими чёлками, сбивался с ритма подмигиваниями и прерывистыми вздохами — всё это складывалось в бесконечный, шумный видеоряд. В этом калейдоскопе он, словно опытный оператор, высматривал тот единственный удачный кадр, неуловимое, подобно видению, мгновение — лицо, охваченное светлыми прядями, и точёный силуэт в серебристом платье.
— Нет?
— Неа.
— Дэн, сегодня точно не придет — меньше часа осталось.
— Я еще посмотрю… Минут десять.
— Я с тобой. У меня сегодня облом — никого. Представляешь, то Автово, то Девяткино. Дали дальние. Куда я поеду?!
— Славян, ты — циник!
— Нет. Просто я расчётливый. Хватит, покатался. Ближе найду… Говоришь, в серебристом платье, светлые кудряшки. Сейчас определим… Если она здесь.
В понедельник утром Денис сидел на лекции в огромной желтой аудитории. На деревянной парте кто-то нацарапал поезд. Над ним призыв: «Хочешь домой, нарисуй вагон!» На вагонах — ломаные надписи: «Федоровка, Камышлов, Снежное, Касли, Новочебоксарск», ниже — намалеванная жирная точка: «Масса. Давить лбом». Преподаватель монотонно бубнил, что-то чертил мелом. Славян дремал рядом, подперев голову ладонью. Шариковая ручка в руке била по тетради — полусонный, рваный танец. Денис вдруг отчётливо вспомнил дискотеку. Не субботнюю, а ту, что была неделю назад.
Тогда тоже звучал медляк. Треки плавно перетекли во что-то томное и знакомое. Народ на танцполе прилип друг к другу. Она стояла у колонны в серебристом платье, которое мягко светилось в темноте. Он поймал взгляд. Не сразу — сначала она смотрела куда-то поверх голов, потом будто заметила его внимание. Пару секунд они просто смотрели друг на друга. Всё замедлилось. Он уже мысленно прикидывал, как подойти, что сказать, но медляк заканчивался, и он решил дождаться следующего. Время безлико вытянулось, и он успел пересчитать короткие вызовы ресниц, брошенные в его сторону, — три. Или четыре? Нет… Точно четыре. В этот момент мелодия оборвалась, и резко включили свет. Яркий, жёсткий, убивающий всю магию. Танцпол сразу стал похож на старый спортзал — обшарпанный и душный. К ней тут же примчалась подружка, начала тараторить без остановки, и они вместе, смеясь, пошли к гардеробу.
А он так и остался. Просто стоял, чувствуя себя проигравшим. Не сделал ни шага. Зафейлил момент. Одно движение, которому не суждено было сбыться.
— Петров, толкните соседа, — преподаватель прервал его мысли. — Он сейчас нос разобьет!
Денис вздрогнул и дернул Славяна за рукав. Лекция тянулась невыносимо медленно.
После пары их построили во дворе корпуса. Ветер гнал по асфальту равнодушный снег. Славян, стоявший рядом, не поворачивая головы, буркнул:
— Номер стрельнул.
Денис молчал.
— Она с Васьки. После дэнса рванул до киоска. Смотрю, на остановке две девчонки стоят. Спросил — не отказали. Смеются: «Наглый». А я не наглый, я просто настойчивый.
— Ну ты даешь! — Денис выдавил из себя.
— У меня батя такой. В запасе, подпол. Говорит, плох тот курсант, кто в самоходе не был. Но… Надо все с умом делать. — Славян хмыкнул.
Тогда Денис, глядя в спину впередистоящему, тихо рассказал. Про ту прошлую дискотеку, про взгляд, который длился вечность, про свет, который всё испортил, и про болтливую подружку.
— Короче, протормозил я, — закончил он с горечью.
Славян кивнул.
— Бывает, Дэн. Надо было подойти, пока свет не включили.
— Легко потом говорить.
Диалог оборвала резкая команда старшины:
— Бего-ом… арш!
Строй зашевелился, застучали по асфальту подошвы. Все личные истории, все вчерашние провалы и сегодняшние удачи растворились в общем движении. Они бежали, догоняя распорядок дня, а ветер с Невы нёс запах мокрого, тоскливого снега.
Суббота выпала суточным нарядом. Денис мыл полы в коридоре второго этажа, слышал, как гулко хлопали двери, провожающие других — тех, у кого было увольнение. Мысль о дискотеке грызла его изнутри, как зубная боль. «Видение» не было простой красивой картинкой — оно жило своей светлой, манящей жизнью.
— Дэн, я в увал, но, прикинь, выйти не могу.
— В смысле?
— Ирина с Васьки приехала, и Настя ни с того ни с сего заявилась. В холле обе стоят. Ждут.
— Прикол.
— Вот тебе и прикол. Мне выйти надо. Помоги.
— Как?
— Сходи вниз, тихонько скажи Насте, что меня нет.
— Почему Насте?
— Потом расскажу.
— А если она спросит, где ты.
— Придумай что-нибудь.
— Что?
— Что… Скажи, что уехал на полигон… ракету запускать.
— Да ну… фигня же. Не поверит.
— Я тебе говорю, скажи. Она такая — наоборот поверит.
— Ладно.
Славян уехал с Ириной.
Вечером, когда дежурный офицер ушел по делам, Денис вышел через запасной выход и не вернулся. Он перемахнул через забор в глухом углу плаца, где мертвый фонарь оставлял островок слепой темноты. Бежал по промозглой улице, не чувствуя холода, в тонкой форме, с диким, липким возбуждением в груди, словно шел на штурм, отвоевывая свой шанс.
Воздух в клубе был тот же: густой, сладкий, электрический — его тянули за собой выходящие. Денис стоял напротив, и его взгляд, острый и холодный, методично прочесывал толпу. Никакого серебристого платья. Никаких светлых кудряшек.
Он уже почти поверил в мистику — что девушка была миражом, порождением темноты и медленной мелодии, — когда увидел ее. Она вышла одной из последних. Серебристое платье было прикрыто длинным бежевым пальто, но он узнал эти мягкие волны волос. Сердце упало и подпрыгнуло одновременно. Денис сделал шаг из тени, и в этот момент с другой стороны к ней подошел кто-то.
Курсант–старшекурсник. Высокий, уверенный, в отглаженной форме. Он что-то сказал, она засмеялась, кивнула. И они пошли вместе. Он взял ее под руку, совсем легко, как что-то само собой разумеющееся. Денис замер. Весь его побег, весь этот отчаянный и опасный марафон уперся в эту картину — ясную и неопровержимую. У нее уже есть тот, кто подошел. Кто не стушевался. Кто не упустил свой момент.
— Петров. Очнись. Где штык-нож? — голос был почти дружелюбен. — Красиво. Очень красиво. С суточного наряда. На дискотеку. Молодец.
Ширяев — курсовой офицер, старший лейтенант, говорил спокойно, слегка улыбаясь.
— Я, товарищ старший лейтенант…
— Я знаю, что ты. Я все вижу и все понимаю. Марш в расположение! Доложи дежурному, что снят с наряда. Я сейчас подойду.
Вернувшись, Денис вынул из тумбочки дневального штык-нож, затянул поясной ремень туже обычного и, ожидая курсового, сел на табурет. Штык-нож лежал на внутренней части бедра. Он вдруг почувствовал его тяжесть — как он давит прямо в кость холодным металлом, и вспомнил, как они смеялись на крыльце, как парень наклонялся, чтобы сказать ей что-то на ухо. В горле встал ком. Еще этот Ширяев. Откуда он взялся? Будто знал… Вот попал.
На разборе полетов у Ширяева было ледяное спокойствие человека, которому вручили готовый триумф.
— Ну что? Самоволка. Оставил место несения службы. Ты понимаешь, что такое суточный наряд?
— Да.
— Да, — он передразнил быстро и безжалостно. — Для чего назначается суточный наряд?
— Суточный наряд назначается…
— Я сам знаю, для чего он назначается… Ты должен не зубрить, а понимать. Сам прокололся и дежурного подставил. Отчислением пахнет! Ясно?
— Да.
— Свободен. Доложу начальнику курса.
После отбоя в расположении — короткое время свободы. Голубая тень дежурного освещения опустошает воздух. Славян лежит на соседней койке:
— Я с Настей на дэнсе познакомился. Пару недель назад, может, больше. Поехал ее провожать. На метро недалеко, но от станции идти долго. В подъезд зашли. Она останавливается, пуховик расстегивает, я целую, а сам руками под него! У-ух! Она как задышит, как заколышется… Краем глаза вижу — поднимает руку в перчатке, а на пальцах дырки. Капец. Дырищи, представляешь? Ну, я обмяк сразу.
— Прям дырки?
— Ага. Когда шли в темноте — не видно было, или я не обратил внимания.
— Может у нее из-за ногтей?
— Нет. Там, как на пятках у моего деда — протерлось нафиг.
— И что?
— Возле дверей квартиры стоим. Она спрашивает: «Телефон запишешь?» Сама!
— Я говорю, конечно. Диктуй, запомню. Она диктует, я повторяю, и она вдруг спрашивает: «Ты же не позвонишь?» — «Позвоню, конечно, позвоню», — а сам — бегом-бегом до метро.
— Как она тебя нашла-то?
— По дороге, когда ехали, дурак все выболтал: и факультет, и курс. Но дышала она… Слышишь, кто-то сопит?
— Ага.
— Вот так же, только резче и глубже.
— Пошляк.
— Пошляк-пошляк… Рваные перчатки — не девушка, а Шапокляк!
— Может, ты ей понравился?
— Может, и так, но рваные перчи я не переживу. Спи.
Дениса вызвали к начальнику курса, майору Зайцеву, в среду. Он знал этот прием — томить неизвестностью, но от этого не было легче. В голове крутилась единственная мысль — скорей бы. Аскетичный кабинет: стол, сейф, портрет, вид на сизые крыши. Зайцев молча прочитал рапорт, потом долго смотрел на Дениса.
— Ну, — сказал он наконец. — Объясни. Зачем? Дискотека? Девки? Зачем рисковать, Петров?
Денис молчал.
— Родители где работают?
— Мама. Одна.
— Отец ушел?
— Отец умер, когда мне было девять. Рак.
— Ясно. Братья-сестры?
— Две сестры. Младшие.
— Тем более… — Зайцев сделал паузу. — О матери не подумал?!
— Я, товарищ майор…
И тут в Денисе что-то надломилось. Всё накопившееся — стыд, ярость, тоска по тому единственному взгляду, горечь от картины у выхода — вырвалось наружу. Он не оправдывался. Он рассказывал. Косноязычно, сбивчиво, как на исповеди. Про платье, которое светилось. Про взгляд, который длился вечность. Про свет, который всё убил. Про побег — не за гулянкой — за шансом. И про то, как увидел её с другим.
— Я просто… тогда. И теперь всё… — выдохнул он, глядя в пол.
Зайцев молчал. Потом встал, подошел к окну. На улице начал сыпать мокрый снег, хлопья прилипали к стеклу.
— Таких платьев — уйма. Каждые выходные, на каждой дискотеке… Иди. Я приму решение. И скажи дневальному, чтобы вызвал Ширяева.
Дверь тихо захлопнулась. Казалось, было слышно, как снег настойчиво стучит по стеклу.
— Разрешите, Иван Сергеевич.
— Да. Слушай, ты на лыжах катаешься?
Ширяев усмехнулся:
— Нет. Я — «Команда юг», краснодарский.
— А я вот… — Зайцев хотел рассказать, как он готовит лыжи, как едет в парк, как идет коньком, как мелькают деревья, как парят волосы, когда снимает шапку. Как открывает термос и, прежде чем отхлебнуть, долго вдыхает аромат, глядя на стройные, онемевшие сосны, — но лишь махнул рукой.
— Петрова задержи на пару дней. Пускай в отпуске поработает и подумает. Он, кстати, откуда?
— Ульяновский.
— Ничего, успеет. Умнее будет. Раздувать не будем, но проучить надо.
Когда Ширяев вышел, раздался звонок.
— Товарищ майор, в воскресенье начальник факультета будет проводить совещание и проверять тех, кто не убыл в отпуск. Они же в вашей казарме будут жить? Верно?
— Да… Принял.
Зайцев открыл ящик, достал плитку шоколада. Подошел к окну, хрустнул оберткой и, разжевывая, приглушенно, почти беззвучно, сказал падающему снегу:
— Красава. И лыжи у меня четкие. Говорил же, не озвучивай… не сбудется.
Денис спустился во двор, где строился курс. Монотонно кружились тяжелые хлопья. Славян, встретившись с ним, вопросительно приподнял бровь:
— Ну?
— Могут числануть.
— Да ни фига — пугают. Им самим наверх не хочется выносить. Не парься.
— Легко сказать. Ты такой простой, Славян.
— Нет, просто я уверенный. Запрягут… Придется повкалывать. Но ничего, в армии — не в США — без работы не останешься. Мне батя так говорит. Держи хвост пистолетом!
— Шире шаг! Отставить разговоры! — рявкнул старшина.
Под ногами чавкала слякоть, но сквозь снег по-прежнему маячило видение в серебристом платье. Наверху, за мутным стеклом кабинета, майор Зайцев наблюдал за строем. В кармане его кителя лежала смятая обёртка от шоколада.
Art Winter